Меню
16+

Городская газета «Льговские новости»

13.10.2020 11:47 Вторник
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 81 от 12.10.2020 г.

О таком Есенине я плачу

Автор: В. СИДОРЕНКО
Заведующая музеем Н. Асеева

Что за время было такое – начало двадцатого века? Что ни имя – то талант, если не гений. Пожалуй, никогда раньше и позже в русской поэзии не насчитывалось такого количества великолепных авторов, как в это, получившее название «серебряного». А. Блок, А. Белый, А. Ахматова, В. Маяковский, Н. Гумилёв – список можно продолжать долго. Но сегодняшнее выступление в газете посвящается отношениям двух других входящих в него выдающихся мастеров поэтического слова – Н. Асеева и С. Есенина.

Николай Николаевич и Сергей Александрович хорошо друг друга знали, много раз встречались на различных мероприятиях. Последний несколько раз был гостем в доме у Асеевых. Наверное, были общие темы для разговора.

На смерть товарища Николай Николаевич пишет статью «Сергей Есенин», в которой, по-моему, честно и открыто говорит о его лексике, темах и кругозоре, отмечает, что язык, начавшись с псалтыря и словаря Даля, по мере приближения поэта к зрелости всё больше и больше очищается от архаизмов и славянщины. Пришедший впервые к Александру Блоку, молодой литератор не мог не попасть под обаяние темы «Прекрасной дамы», под влияние русской поповщины, которыми была пропитана атмосфера дореволюционных лет. Всё это вместе с впечатлениями детства отразилось на творчестве Есенина. Потом он нащупывает совершенно другой путь, начинает всё больше произведений посвящать Родине, Руси в целом. Позже его частные признания в усталости от этой самой старой, уходящей Руси говорят о желании выйти из узкого круга «русских» тем: «Устал я жить в родном краю / В тоске по гречневым просторам…», «Я покинул родимый дом, / Голубую оставил Русь», «Этот человек / Проживал в стране / Самых отвратительных / Громил и шарлатанов». Неужели откровения не перевесят всех описаний в ранних стихах? А ведь звучит зрелый голос поэта в одной из сильнейших его вещей…

С. Есенин учитывал качество используемого в работе материала, знал, что на него есть спрос и мода. Брал не дорогой и не добротный, плывущий легко в уши, проходящий мимо сознания, неподвижной точкой перед читательским поставил самого себя. «Фиксировав это сознание, вклинившись в него прочно и глубоко, он становился победителем. Есенин завоёвывал это сознание, брал его в плен и тогда вводил в него настоящие свои великолепные строки. Он культивировал это сознание подлинной песней, пробивавшейся из-под груза того временного, непрочного и случайного материала, которую он сам расценивал как предварительную работу над читателем».

Николай Николаевич вспоминает, что при последней встрече они говорили об этом: «Есенин, опухший и изуродованный своей биографией, испуганный и потрясённый её непреодолимой гибелью, хрипел, перегнувшись ко мне, страшным шёпотом, сияя синими глазами: «Ты думаешь, я не мастер? Да? Ты думаешь, это легко всю эту ерунду писать?.. Ну так я тебе скажу: иначе нельзя! Иначе никто тебя знать не будет. Нужно пуд навоза на фунт помола. Вот что нужно». На его лице проступали черты упорной и тяжёлой воли, воли, обрекшей себя на гибель ради выполнения своих планов, от которых он уже не мог отступить, даже если бы захотел».

В тот вечер С. Есенин читал Н. Асееву «Чёрного человека», вещь, над которой, по его словам, работал больше двух лет:

«Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен!

Сам не знаю, откуда взялась эта боль,

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь…»

Николай Асеев очень высоко оценил эту поэму:

«…Передо мной вставал другой облик Есенина, не тот общественный, с одинаковой для всех ласковой улыбкой, не то лицо «лихача-кудрявича» с русыми кудрями, а живое, правдивое, творческое лицо поэта, лицо, умытое холодом отчаяния, внезапно просвежавшее от боли и страха перед вставшим своим отражением… Передо мной был человек, товарищ, поэт, видящий свою гибель, схватившийся за мою руку только затем, чтобы ощутить человечье тепло. О таком Есенине я плачу».

Николай Николаевич вспоминает ещё об одном интересном эпизоде, о том, как Маяковский пытался привлечь Сергея Александровича к сотрудничеству. Это было в кафе на Тверской. Встреча состоялась по предварительной договорённости. Владимир Владимирович стремился объединить вокруг «Лефа» наиболее ярких авторов. «Есенин был горд и заносчив: ему казалось, что его хотят вовлечь в невыгодную сделку. Держал себя настороженно, хотя явно был заинтересован в Маяковском больше, чем во всех своих вместе взятых сообщниках. Разговор шёл об участии Есенина в «Лефе». Тот «с места в карьер» запросил вхождения группой. Маяковский, «полусмеясь, полусердясь», возразил, что «это сниматься, оканчивая школу, хорошо группой». Есенину это не идёт.

– А у вас же есть группа, – вопрошал Есенин.

– У нас не группа, у нас вся планета!

На планету Есенин соглашался. Но потом стал настаивать, чтобы ему дали отдел в полное его распоряжение. Маяковский стал опять спрашивать, что он там один будет делать и чем распоряжаться.

– А вот тем, что хотя бы название у него будет моё!

– Какое же оно будет?

– А вот будет оно называться «Россиянин»!

– А почему не «Советянин»?

– Ну это вы, Маяковский, бросьте! Это моё слово твёрдо!

– А куда же вы, Есенин, Украину денете? Ведь она тоже имеет право себе отдел потребовать.

А Азербайджан? А Грузия? Тогда уж нужно журнал не «Лефом» называть, а – «Росукрагруз».

Маяковский убеждал Есенина:

– Бросьте вы ваших Орешиных и Клычковых!

Что вы эту глину на ногах тащите?

– Я глину, а вы – чугун и железо. Из глины человек создан, а из чугуна что?

– А из чугуна памятники!»

…Разговор произошёл незадолго до смерти поэта. Так и не состоялось его вхождение в содружество с Маяковским. Много эпизодов того времени осталось в памяти у Николая Асеева. Он, например, рассказывал, как однажды пришёл очень взволнованный, чем-то потрясённый Владимир Владимирович. «Я видел Сергея Есенина, – с горечью, и затем горячась, сказал он. – Я еле узнал его. Надо как-то, Коля, взяться за Есенина. Попал в болото. Пропадёт. А ведь он чертовски талантлив».

Много горьких вздохов раздалось после кончины Сергея Александровича. Но глубже и горче всех вздохнул сам о себе он в «Чёрном человеке». Точность и отчётливость интонаций этой поэмы, горечь и правдивость содержания ставят её выше всего написанного им. И мимо всяких догадок открывает она безысходность и неизбежность его страшного конца», – так считал поэт Николай Николаевич Асеев.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

17